Наташа. 2:00

Туман. Белая липкая масса. Тени. Мечутся.
-Странно?! И страшно немного.
-Где это я? Наверно что-то случилось?! Но что?!
-Не помню! Хочется плакать от обиды. Кто-то меня обидел.
Почти ничего не помню, кроме страха. Но страх был.
Сейчас только кайф. Еще не «отпустило». «Вмазалась» я, напоследок, от души. «Максимка» ссука…. Всегда была ссукой, ей и осталась. Сдала меня, как билет, на вчерашний поезд. Кобыла Пржевальского. Обыск. ИВС….
А еще «семейница».
Тени. Не ясные, но до боли знакомые тени, из прошлого. Коренастые и уверенные в себе. Наглые и напористые. Широкоплечие тени.

Кто-то трогает моё лицо. Мягко и нежно. Влажным языком.
Я сплю? Я сплю! Это был все тот же сон! Фффуххх…. Как хорошо, что это всего лишь сон.
Мягкая, пушистая лапка, нежно бьет меня по щеке.
-Играется гаденыш. Тишка! Котенок.
Запах прокуренного и затхлого помещения. Открываю глаза.
Я в камере. Тюрьма.
-Опять этот кошмар. Часто сниться, как меня закрыли три месяца назад. Осматриваюсь по сторонам. Все как обычно. Толкотня, «варят чиф», беседы, «разборки» и прочий быт тюремной жизни. Еще один день. Вернее ночь. Здесь вся жизнь проходит ночью.
Котеночек, которого я приютила, лизал мою щеку. Затем отстранялся, смотрел на меня большими и удивленными глазами. Круглыми, как копеечная монета.
Мне его подарили. «Босячий подгон», что бы было, о ком заботится.
-Маненький мой. Тишка.
-А что ему? Ему, тюрьма,- дом родной. Он здесь родился и вырос. Кормят, поят, обогревают и балуют. Ему тут хорошо, не в пример многим. А выпусти его на свободу…. Погибнет! Не умеет он там жить. Не приспособлен абсолютно. А тут все родное. И стены, и люди. На свободе ему не выжить. Большой и страшный мир. Машины, собаки, холод и голод. Повезло ему, что ко мне попал. Маненький мой киська!
Наконец-то это долгожданное утро! Домой! Собрать вещички и к мамочке с дочкой!
В тюрьме, я конечно, как птица в небе, но свобода, это совершенно другое ощущение.
Свобода, это небо над головой. Это деревья и чистый воздух. Это возможность побыть одной. Совсем одной. Свобода, это пространство. Все то, что перестаешь замечать и считаешь обыденным! Еда и напитки. Какие хочешь. Куда захотел, туда и пошел! А не как трамвай, по одному маршруту.
И у меня есть шанс уйти на волю. «Соскочить» с огромного срока в двенадцать с половиной лет!
Просто мысленно представить, что со мной произошло за двенадцать с половиной лет…. Половина моей жизни. Вечность!
До сих пор не верится?! Но от этой мысли радостно. От одной этой мысли становлюсь шальной, и губы сами растягиваются в идиотскую улыбку.

Два дня назад неожиданно приехал адвокат.
Камера моя «три», в которой я сидела в этот раз, находилась прямо напротив следственной комнаты. Комнаты куда приезжают адвокаты, «следаки», что бы встретиться с подследственными и осужденными.
Утром, меня неожиданно «выдернули» из камеры. Дежурный - «дубак», который ходит по «продолу», как обычно, громыхнул по «роботу» ключами и выкрикнул.
-Брякунова. К тебе приехал твой адвокат. Пять минут на сборы!
-Неожиданно! Что- то случилось?!
В воздухе повис страх и напряжение. Множество лиц повернулось ко мне. В глазах разное. От ужаса, до интереса.
-Явился, не запылился. Странно?!
Неприятно засосало под ложечкой и свело желудок.
Как обычно, думалось в первую очередь, о плохом. Уж такое тут место. Не хорошее.
-Как камень проглотила. Ненавижу это ощущение. Ноги, как ватные. Что ему от меня нужно?! Ладно. Главное сейчас не «гонять», сейчас все узнаем.
«Дубак» двинулся дальше по «продолу».
В камере повисла гробовая тишина, все замолчали. В каждой женской камере «своя постанова» и свои «понятия», всё зависит от того, кто старший в камере, кто «грузится» за всё. В нашей камере обычно было дружно и весело, и, не прошло и десяти секунд, как все обрадовались, стали шутить и подбадривать.
-Манюня! Он тебе наверно носки теплые привез.
-Ага. И фуфайку на меху, чтоб за двенадцать лет не замерзла.
-Может замуж позовет? Он у тебя как? Смазливенький?
-Эххх…. Мужичка бы! Я и на адвоката согласная!
Девки со мной сидели прикольные. Многих я знала уже давно, еще по первым, своим «ходкам».
Наша камера была самая прикольная. Смотрела за ней я. Лязгнули засовы, открылась камера, я вышла на «продол» стала лицом к стенке, руки назад. Одели наручники. Процедура применяется к «полосникам», «побегушникам», дезорганизаторам, суицыдникам. Я проходила по всем пунктам. Не раз вскрывалась, почти каждый срок. И просидела девять месяцев в одиночке за дезорганизацию. Это у меня с «малолетки», постоянно ищу справедливости, за что и «попадаю».
Ненавижу беспредел! Беспредел, это зло!
«Закрыли в стакан»- железная камера, где может поместиться пару человек. Оттуда я услышала, как из соседнего стакана кричат нашу камеру, меня.
Эхо разнеслось по всему «продолу». Это был Хаваш , его только что вывели от адвоката и он радостно орал, во всю мощь своих легких. Орал, забавно коверкая русские слова.
Манюн! Тебе скинула девят лет!!!
Ты что молчиш? Не рада?
От неожиданности я вздрогнула. Голос Хаваша я узнала с первых звуков. Я немного помолчала, «поугорала», про себя, над ним.
Ну ори, ори… Друг, не русский. Врач,- стоматолог. Интеллигент.
С Хавашом, я дружила. После того, как он узнал, что «сдала» его не я, а Юля, мы стали с ним тесно общаться на тюрьме, через «малявы». Он знал о моем большом сроке и диагнозе и всячески «грел» меня и морально поддерживал. «Загонял» лекарства. Через своего, родного брата, который был дома на воле, «грел» маму и дочку. Интеллигент, одним словом. «Типус» он был прикольный и постоянно отпускал веселые шутки «в тему». Ему нравилось веселить народ.
-Ты не думай, что я толко сдаматолог, я виду и ещо лэкарство от ВЫЧа прыдумаю!
Хаваш продолжал орать.
-Что думаэш шучу? Нет Мануна. Правда такая. Пой пэсня. Домой поедеш!
-Вот «гонит»,- с усмешкой, подумала я. - Нереально! Как в этот бред можно поврить?!
Но искра, почти пылинка надежды, заискрилась внутри. Мысль о свободе. Образ неба и пространства. Мгновение, как взмах крыльев. Страшно верить и «обламываться».
-А, что если, правда? Нет! Не может такого быть! Таких чудес на свете не бывает!
-Спасибо брат за добрую весть, - крикнула я, - но такими вещами не шутят.
Я начала раздражаться. Я не хотела и не могла поверить в такой «расклад».
По «стакану» стали стучать.
-Переговариваться запрещается – спокойно, в силу профессиональных обязанностей, сказал «дубак».
-Да ладно, кончай пургу мести! Не видишь, с братом общаюсь. Сам понимаешь, на разных «продолах» сидим. А тут такая возможность «потрещать».
Из – за двери донесся спокойный и размерянный голос.
- Манюнь. Ну, ты же знаешь? Что режим отдел весь рядом, ну и меня «вздрючат», по первое число. Тебе потрещать, а мне после отвечать.
Грубить он мне боялся, так как знал, что я пользуюсь поддержкой «людей».
Пять минут проходит в тягостном ожидании. Меня выводят к адвокату. О чем только не передумаешь за пять, долгих минут. Все- таки время может «шевелить поршнями» с разной скоростью!

Саня. 10:51

Этот день начался с солнца. Яркое и холодное, оно прокалывало лучами тюль насквозь и наполняло комнату, белым светом. Еще до того, как я открыл глаза, я ощущал его. Свет был матовым и ярким, как освещение в операционной. Он растворял веки.
Я лежал и впитывал его. Было радостно, как бывало радостно в детстве, в выходные, когда не нужно было иди в школу. Весна.
Как все - таки хорошо, что меня больше «не кумарит»! Я выспался. Мне не нужно «подрываться» с низкого старта и бежать, искать себе дозу. Не нужно думать, где и что украсть? Не нужно гадать, у кого взять героин. Я могу просто лежать в теплой постельке и наслаждаться ленью.
Забытое за зиму жужжание заставило меня, удивленно, открыть глаза. Муха! Большая, зеленоватая, с перламутровым отливом, навозная муха. Муха билась в стекло, натужно жужжала, как бомбардировщик, пытаясь пройти через эту прозрачную стену.
- Бедная, глупая муха.
Ей непонятно наверно, что происходит. Она видит свободу. Огромный, безразмерный мир за окном. Видит его всеми своими многочисленными ячейками глаз. Ей нужно туда! Но эта преграда была непреодолимой. Хотя форточка была приоткрытой. Стоило только подняться чуть выше. Совсем чуть-чуть, по человеческим меркам. Проскользнуть в щель, и вылететь на свободу! Буквально полметра отделяло муху от заветной свободы, но она продолжала тупо и глухо стучать в стекло своей головой. Пару раз, она улетала в комнату, кружила вокруг лампы, и резко пикировала на окно. Она набирала скорость и натыкалась на все то же препятствие. Оглушенная ударом, муха, на какое то время теряла сознание и падала на подоконник, без признаков жизни. Через долю секунды, приходила в себя и драма повторялась в той же последовательности. Она не понимала и поэтому была обречена. Она предпринимала одни и те же действия и ждала другого результата. Результат был прежним. Разгон. Удар! Подоконник…..
- Глупая муха. Весна. Жизнь. А она, по своей тупости, умрет в двух шагах от свободы. Да и черт с ней!
Мне надоело наблюдать за ее возней и я сосредоточился на своих ощущениях Чувствовал я себя не очень хорошо, было тревожно. Тревога, мой вечный спутник и злой гений.
-Неопределенность и тревога.
Определил я, про себя, свои чувства. Привычка проводить мысленно самоанализ была вбита в меня, как сваи в землю, за сорок пять дней, проведенных в реабилитационном центре. И, эти сваи, были фундаментом, на котором, я в дальнейшем должен был выстроить здание новой жизни без наркотиков.
- Что ты сейчас чувствуешь?
Огромное количество раз отвечал я на этот вопрос своим консультантам и психологам. Это первое, с чего началась, реабилитация.
С осознания и определения своих чувств. С налаживания контакта с самим собой, через понимание этих сигналов души и психики. Каждый миг, моего бренного существования, я реагировал. И если внимательно прислушаться к себе, то можно понять, как и на что отзывается мое тело и чувства.

В голове возник образ И.Ю. Психолога из центра реабилитации. Она читала лекцию. «…Из чего состоит сигнальная система человека? Из внутренней установки и внешних обстоятельств! И в результате суммирования этих двух компонентов и возникают чувства человека. Человек это целостная система, состоящая из биологической, психологической, социальной и духовной составляющих. И если вы не понимаете, что чувствуете, в данный момент, то обратите внимание, что делает ваше тело. Сжаты скулы и кулаки? Возможно это злость или напряжение. Участилось сердцебиение? Это, скорее всего волнение. »

-Нужно вставать.
Подумал я и остался лежать в постели. Мне некуда было спешить. Все осталось в прошлом. Передо мной стояла самая трудная задача, которая выпадает на долю человеческого существа. Передо мной был огромный выбор, и его необходимо было делать осознанно и ежеминутно. И проблема была даже не в том, что бы выбрать какую то одну дорогу из миллиардов предложенных. Весь ужас выбора был в том, что, выбрав одно, я неминуемо отказывался от всех других вариантов. Если я сосредотачивал своё внимание на острее этого, то бремя свободы лишало меня каких либо сил действовать напрочь. Выбор подразумевал ответственность. А это то, чего я избегал с детства. Как наркоман старается избежать “ломки”, как вор -”оперов”. Менять жизнь было страшно. Головой я все понимал. Но старый образ жизни, хоть и доставлял боль и неудобства, был проверенным способом существования. Я бы и хотел жить по-другому… Н, я не умел! Не умел, да еще и разучился за годы употребления. Я просто не представлял, что это такое?! Жить трезвым. Может, кто другой и может…. И, я видел этих людей. Но я?! Это вряд ли. Слишком далеко все это зашло. Хотя попытаться и попробовать можно.
Потребовалась воля, чтобы преодолеть свое сопротивление и оторвать свое тело от кроватки, резко скинуть одеяло и сесть в кровати, опустив ноги на пол. Ощутить твердую почву под ногами. Контакт с полом давал, хоть какую то возможность почувствовать стабильность.
Жизнь для меня была непрерывным усилием воли. Борьбой с самим собой. За тринадцать лет употребления я отвык напрягаться, отвык преодолевать житейские будни…. Естественно я ежедневно все это проделывал, но в той, старой жизни, это было постоянным забегом на стометровку. Открыв глаза, подгоняемый страхом надвигающихся неминуемо “кумаров”, я рвался с места к финишу. К той черте, когда я смогу ощутить в ладони приятную тяжесть “веса”, когда наступит миг высшего блаженства и “разлом”, в сотни раз приятнее любого оргазма, унесет в небеса мое тело и душу.
Но все это было в далеком прошлом. Последний год своего употребления «кайфа» не было, я просто “лечился”. “Вмазывался” лишь, для того чтобы не текло из меня, как из продырявленного! Чтобы не слезились, по стариковски глаза, чтобы не бежали сопли в два склизких непрекращающихся ручья, чтобы не приходилось напрягать анус из-за поноса. В, страхе, напрягая “булки” и ежесекундно боясь жидко обосраться. Чтобы не чувствовать этот неперевариваемый камень в желудке и разрывающую нервозность. Чтобы найти в себе силы и просто почистить зубы и помыть лицо. Чтобы перестать чувствовать этот всепроникающий, животный страх.
Воспоминания последних дней употребления несколько взбодрили меня.

Наташа. Два дня назад.

Захожу в следственную камеру, снимают наручники, охранник выходит. В следственной светло и прохладно. В кабинете стоит массивный, деревянный стол и, такой же стул, привинченный к полу. Два больших окна с решёткой, через которые видно тюремный двор. В отличии от многих тюрем, в нашей стены не были такими страшными и колючими. «Шуба» на них отсутствовала. Адвокат, молодой и неопытный, который обещает раз в десять больше, чем может сделать. Чем меня и подбешивает. Встретил меня радостной и тридцатидвухзубой улыбкой.
- Гыыыыы.
В этот раз, глаза он не прятал, как на суде. Смотрел честным и преданным взглядом. Весь его вид прямо кричал о победе!
-Ну вот! Ты же видишь! Я сделал, что обещал!
Сажусь на стул и от напряженного ожидания, крепко сжимаю, пальцы рук, в кулаки. Молча смотрю на него. Думаю. Наблюдаю.
-Ладно, не буду ему грубить. Месяц не приезжал - хотя обещал.
Здесь он попытался обнять меня, как родную сестру, но, увидев мою реакцию, «обламался» и, растерявшись, промямлил.
-Дай, я хоть тебе руку пожму, поздравлю.
Но видимо понял, по моему недоверчивому взгляду, что не стоит этого делать. Я находилась в таком состоянии, что все его «базары» меня мало трогали, так как впереди был еще один суд, да и срок уже был не малый.
Он торопливо, явно оправдываясь, начал говорить.
Как я и обещал, Наташа, тебе скинули 9 лет!
Он выжидающе смотрел мне в лицо. Не дождавшись никакой реакции, продолжил.
– Тебе поменяли режим, и ты попадаешь под амнистию. Так что собирайся домой!
Почти перешел он на щенячий, восторженный визг. Он явно ликовал, от осознания своей крутости. Я знала, что амнистия была реальная. И по законодательству, любой амнистированный должен быть освобожден в течении сорока суток.
Я сидела с каменным лицом, было страшно пускать надежду внутрь себя. Знала, что впереди суд по второй «делюге».
Слышишь? То, что ты мне сейчас тут «паришь», вообще меня «не греет». Не «впаривай мне эту шнягу». Понимаешь? Какой, нафиг, домой?! Это ты сейчас соберешься и поедешь домой! А у меня еще будет суд. Я же тебя просила, до второго суда не писать никаких «касух». Нужно после писать было. И вся их доказательная база рассыпалась бы нафиг.
Дело второе, шито, белыми нитками. Ну, что ты за урод, бля! Ты же мне все «обломал»!
Да ты что, Наташа? Я общался и со следователем. Дело закрыто и через сорок дней ты будешь дома! Я тебе говорю! Значит так и будет.
Точно? Что-то, как – то слабо вериться… Ты же меня опять обманешь.
На этот раз все точно! Я бы иначе и не приехал. В этот раз, все у нас получиться. Домой! Домой! Ну, зачем, мне, - тебе врать то?! Хотел тебя обрадовать, вот и приехал.
Я, из подлобья, наблюдала за этим арлекином и его ужимками.
- Чёрт – чертом. Вот мама глупая. Где она его нашла?
Страх не уходил, но его стало меньше. Сомнений было много, но появилась слабая надежда. Надежда на хороший поворот событий, осторожно и не спеша, начинала просачиваться в каждую клеточку моего сознания. Сами по себе потекли слезы. Я сидела и смотрела, поверх его головы, на тюремный двор, на его цементные стены и пространство между двумя корпусами тюрьмы.
-Неужели это реальность?! И я буду дома со своей семьёй? Не будет вокруг этих проклятых решёток, наручников, конвоя и этапов и лагерей.
Мысли кружились в голове и я, всем своим существом, уже была дома. Рядом с дочуркой и Саней.

Саня. 11:02

Сквозь закрытую дверь донеслась трескотня дверного звонка.
- Явно не ко мне. Никто не мог знать, что я приехал.
Чувство тревоги не проходило. Теперь для меня опасность представляло все, что, еще пару месяцев назад было простым и знакомым. Я был один на вражеской территории. Возвращение домой, было, ошибкой. Глупой и неповторимой ошибкой. Я знал, что продержусь один не долго. Не было во мне сил, чтоб держаться. Да и сам процесс терпения, при наличии запущенной наркомании, глупость несусветная. В борьбе с зеленым змием всегда побеждает зеленый змий!
Только здесь, в квартире матери, в месте, где я вырос, было, более-менее безопасно. Здесь никто не мог мне предложить выпить и “раскумариться”. Я чувствовал себя четырнадцатилетним школьником, еще до первого своего употребления. Как будто не было тринадцати лет поглощения “доз” и “раскумарок”. Не было ни подвалов, ни дурдома, ни кайфа, ни боли с безысходностью. Не было многочисленных “передозировок”, проблем с “операми”, не было похорон и смертей вокруг…. Ничего, что составляет жизнь обычного уличного “торчка”. Я был двадцатисемилетним младенцем, вдруг вынырнувшим из глубин полукриминальной среды во взрослую, непонятную жизнь. Моя жизнь заморозилась. Физически, я был мужчиной двадцатисеми лет, но психически и эмоционально, так и остался подростком. И пока мои сверстники решали, какие то абсолютно чуждые мне, взрослые дела, я “торчал” и пил. Тринадцать лет своей жизни я провел в анабиозе. И вот теперь меня растормошили. Я, как блудный сын, вернулся в реальность. Жизнь мне оставили, а что с ней делать и как обходиться с проснувшимися чувствами, объяснить забыли.
Все было предельно просто. Я не знал, как жить! И никто вокруг меня не понимал это с такой ясностью и четкостью, как я сам. Пугающая и давящая реальность.

«…Шаг за шагом, вам прийдеться научится жить, без наркотиков. Без этих костылей, которые давно перестали помогать. Программа 12 шагов, это не просто программа выздоровления. Не просто поэтапное освобождение от химической зависимости. Не просто программа духовного, физического, социального и психического роста личности.
Это целостное, сформированное мировоззрение! Совокупность коллективного опыта выживания, в мире, ориентированного на употребление химических веществ…».

Образы консультантов меня просто преследовали, как неумолимая совесть.
Вечный сюжет. Он потерял память и забыл, кто он и какой он. Знакомая с детства ситуация. Г.Уэлс. Том 13. «Когда спящий проснется»?
Я проснулся и стал чувствовать. Чувств было много. Очень много! И они были разными. Они не текли, через меня и моё сознание, подобно спокойной и полноводной реке. О чувстве спокойствия и уравновешенности я знал, чисто теоретически. В основном это были эмоциональные качели. Вверх. И резко! Внизззз… Из эйфории в отчаянье! Из приподнятости в тоску! От надежды, в панический, животный страх. И попутно тысячи оттенков. Спутанность и неопределенность. Хаос.
Сжаться бы в комочек! Закрыть уши и глаза, спрятаться и лежать.
То ли дело до центра. Раньше я, в основном, находился в двух состояниях. Плохо и хорошо. “Прет” и “кумарит”. Пьян и с похмелья. “Убитый” и “шняга полная”. Никаких полутонов и оттенков. Только две крайности. Предельно просто и понятно. Я существовал отдельно от своих чувств. Я предполагал, что они есть, но какие они и как называются, совершенно не знал. Я был практически глухим и слепым эмоционально. Чувства заменили мне, мысли и инстинкты. Интуитивно я всегда догадывался, что нужно делать. Мне повезло, что я доверял своей интуиции. Способность понимать себя не развивалась, но организм, по видимому, так хитро задуман и устроен, что когда не развивается одна из его частей, то более интенсивно развиваются другие. В моем случае,- интуиция и способность сопоставлять самые незначительные факты, знаки и совпадения. Я доверял им, как слепой, собаке-поводырю. Никто и никогда до центра, ни дома, ни в школе не говорил мне о чувствах. О, их важности и значении для выживания человека. Так я и рос, опираясь на мысли и ощущения. И когда мне было хреново, я не понимал, что со мной и из-за чего мне так отвратительно. Способность анализировать и накапливать опыт была не развита. Возникало желание что- то сделать и я, особо не задумываясь, делал это, не взирая на опасение и тревогу. Не взирая на голос разума. И только после совершения поступка я начинал анализировать. Зачастую сожалея о действиях и мучаясь неудовлетворенностью. Все это отягощалось беспробудным и систематическим употреблением. Я не был хозяином своей жизни. Сиюминутные желания и прихоти владели мной целиком и полностью. Были, конечно, незначительные просветления и попытки начать с понедельника “новую жизнь”…. Так у кого их не было? Обычно, вляпавшись в очередное говно и брезгливо вытирая ножки о травку, я начинал сожалеть и мучаться всеми этими бесчисленными…..
-Ну, зачем я это сделал? А вот если бы тут я сделал по другому! Вот бы….. Нужно было…. Если бы было можно все начать сначала….
Бесконечная жвачка, как последствие не правильных выборов. Ошибок и промахов.
-Ладно. Хватит! В конце концов, это был тоже опыт! Просто опыт. Если воспринимать прошлую жизнь именно под таким углом, то мне становилось значительно проще и спокойнее. Ошибки нужны, чтобы не повторять их. И я, по сути, тем и отличается от здравомыслящих людей что, не взирая на боль и последствия от употребления, не прекращает употреблять. Только сильная, невыносимая боль, боль, перекрывающая все воспоминания о кайфе, могла заставить меня добровольно прекратить употребление.
А боли, за тринадцать лет, накопилось предостаточно. Руины окружали меня со всех сторон. Я изначально вел маргинальный и скотский образ жизни, но это было бравадой и показухой. Романтика окутывала всю эту грязь и вонь. А вот когда я с головой окунулся в эту парашу, да еще и, хлебанув ее, стал в ней тонуть, тут то и стало приходить понемногу осознание. Я устал до предела, быть усталым, до предела.
Я чувствовал себя полным идиотом и дураком. Я не умел думать заранее, взвешивать за и против, и делать осознанный выбор. Как дешевая и простейшая амеба, я реагировал на раздражители, не думая, не осознавая, не понимая смысла и цели поступка. По большому счету я не жил, я существовал.
Жизнь моя полностью зависела от внешних событий и обстоятельств. И позиция жертвы меня вполне устраивала. Не нести ответственности ни за что, это и была для меня свобода. Побочным эффектом, такого образа существования, был развившейся, со временем, комплекс неудачника. Полное неверие в свои силы и цинизм, возведенный в закон. Не способность что-либо менять и прилипшая маска “потерпевшего” по жизни. В принципе
Звонок не переставал выдавать противные трели. Я услышал, как мать открыла дверь и кого-то впустила в квартиру.
-Кто бы это мог быть?

Наташа. Тот же день, два дня назад.

Вернули в камеру. Все были в шоке.
-Офигеть Манюня! Такое стрельнуло!
-Поздравляю! Вот ты везучая!
-Фартовая ты!
Сама, я была оглушена и находилась в ступоре. Всё вокруг, стало двигаться медленно и плавно. Восприятие действительности исказилось и поплыло.
-Я уже смирилась, что мне суждено сдохнуть в этих стенах. Именно сдохнуть, умирают на свободе, а подыхать значит в этих цементных стенах, не видя неба, звёзд, деревьев и чистого, свежего воздуха.
Свобода. Воля. У этих понятий, есть свой, особый запах и вкус. Только человек, который был, лишен свободы, поймет, как они пахнут и, что это за ощущения! Пьянящий и дурманящий! Я похоронила себя заживо, зная, о том, что у меня ВИЧ, и туберкулез. Я смирилась, что буду жить по письмам. Узнавать из них, как растет Дашка, как она взрослеет и делает свои первые шаги в жизни. Говорит свои первые слова и идет в школу. Я уже себя настроила, что у нее есть папа, который полечился в Москве и больше не «торчит». Есть бабушки, и они вместе ее смогут вырастить и поднять на ноги. Так было думать легче и проще. И тут, после выстроенной, самой себе, внутренней тюрьмы, мне вернули надежду!
То же самое, я однажды чувствовала в детстве. Когда тонула и уже ушла под воду, понимая, что мне не выплыть. Отец схватил меня за волосы в тот момент, когда я, барахтаясь, под водой, стала глотать воду. Дикий ужас надвигающегося конца! И полное безмолвие. Смерть и подводная тишина. Уходящий свет, сквозь толщу воды.
Родная, добрая сила, выдернула меня с того света. Момент, мгновение и я наверху. Пытаюсь вздохнуть полной грудью, давлюсь воздухом и водой. Как рыба, нелепо открывая рот. Истерический плач и облегчение после.
Я даже не смогу объяснить, если меня сейчас спросят, что со мной происходит. Это, как заново рождаешься. Это, как заново начать чувствовать, разрешить думать себе о будущем, о доме, о свободе! Вольные мысли. С мыслей о воле можно снять табу. И не только с мыслей, но и с чувств. Можно думать про это и переживать.
-Спасибо, Тебе, Боженька!
Кто-то тряс мою руку, хлопал по плечу, целовал в щечку, обнимал.
Естественно сразу заварили «чиф», достали из «заначки» шоколадные конфеты. Которые всегда были там, на случай праздников и непредвиденных ситуаций. Так эта ситуация была действительно очень не предвиденной, то их раскупорили. Девки радовались наверно больше чем я. Многие в камере сидели по 228-ой статье. «Употребление, хранение, перевозка и распространение наркотических веществ». У половины наркоманок, в моей камере, были большие срока. И то, что мне скинули девять лет, давало и им надежду на амнистию. Надежду на «юрьев день».
-Ну, если тебе скинули, то может и мне «скостят»? У меня то срок не такой большой как у тебя.
-Может и моя «косуха стрельнет»?
Посыпались поздравления из соседних камер и от близких «людей» со всей тюрьмы.
Заработала тюремная почта. Меня просто засыпали поздравительными «малявами» и «прогонами». Словесные телеграммы, одна круче другой, выкрикивались «дорожниками». В тот вечер им пришлось попотеть. Отвечала я на них до поздней ночи. Почти до ночной пересменки «дубаков». Это было проявление уважения к людям, поздравившим меня.
-Кому же подарить Тишку? Взять его с собой? Да, нет. Не нужно. Мало ли что….

Он. 7: 40

Пииип! Пииип! Пииип! Пииип!
Серое марево сна, постепенно стало пропускать звук будильника в сознание.
-Ещё чуть-чуть бы поспать. Так тяжело работать в последнее время. Чем ближе отпуск, тем тяжелее.
-Как там в этом рекламном проспекте?
«Золотые пляжи Солнечного берега, горячее солнце и прохладное море…». Такие приятные воспоминания о Болгарии. Мы тогда были молоды. Медовый месяц. Какая она была красивая в то лето. Да и у меня живот был поменьше. А какое восхитительное бренди я там пил, в пузатеньких бутылочках! Настоящее!
Рот не произвольно наполнился слюной. Но ее было мало. Сухость и горечь во рту напомнили о вчерашнем вечере. Не открывая глаз, он протянул руку, и на ощупь, нажал кнопку на будильнике. Стало слышно шелест ветвей за окном и гомон птиц.
-Интересно, осталось ли пиво в холодильнике?! Все! Так больше нельзя! Нужно потерпеть до отпуска. Вот как теперь работать?
Будильник «запикал» вновь. Долго и однообразно. Сознание возвращалось с трудом.
- Ой, как тяжело то, в России по утрам.
Мысли были плоскими и сумеречными, как свет за окном. Он засунул его под подушку и кряхтя, поднял свое тело. Оно было слабым и дряблым. Он выпрямился, насколько смог и сел в кровати. Нащупав на тумбочке очки и водрузив их на нос, разлепил глаза. Светлее не стало. В спальне царил полумрак и стойкий запах перегара. Окно были наглухо зашторено.
-Интересно, проснулась ли уже жена?! И что было вчера вечером? Смутное ощущение чего - то противного и гадкого не покидало. Боже! Скорее бы отпуск….
Уже несколько лет они спали в разных комнатах.
Рядом мелодично и с переливами запел телефон. Он вздрогнул от неожиданности и осторожно снял трубку.
- Да. Я вас слушаю.
-Здравствуй, Александр Васильевич! Да так …. Знаешь…. Пока не пойму. А ты уже на ногах?! – восхищенно затараторил он в трубку.
-Как же, как же…. Помню. Да не беспокойся ты! Все будет в лучшем виде. Только Екатерину пришли. У нее это хорошо получается …. Обличать.
-Кстати. Когда на рыбалку то выберемся? На «Куль-Ёгане» сейчас на спиннинг самый клев! Щуки потягать. Может давай на эти выходные? Ааааа…. В Ханты- Мансийск едешь. Жаль…. Жаль….
Сын как? Да ты что?! Молодец! Достойная смена. А мой оболтус. Столько денег на него угробил.
-Ну, ладно…. Про Екатерину не забудь. До встречи Василич. Пока.
Не выпуская трубки, он набрал домашний номер водителя.
-Привет Паша. Давай, через минут сорок, чтоб был на месте. Угу…. Жду.

Наташа. 11:05

Утром меня «дернули» на этап в мой город. Я ехала домой. В автозэке я смотрела из окошечка на дома, деревья, представляя себя гуляющей по улицам с дочуркой.
Душу переполняло ликование, радость, тепло и любовь.
Я представляла, как я буду катать ее в колясочке, и она станет тянуть ко мне свои ручонки, лепетать свои милые и нелепые слова. Я увижу воотчую, как она ходит, делая свои шажочки. Увижу ее славную улыбку. Умиление все больше и больше наполняло мое сердце и душу. Я не просто представляло все это, я была там! Мысленно я была уже свободна! Как будто это все уже произошло. И вопрос о моем освобождении – дело решенное. Я представляла свою встречу с родными, мысленно рисуя картинки. Я, по обыкновению, улетела в фантазии. Мои мечты и фантазии были отдушиной в этом неприятном и ужасном месте. А что оставалось делать? Только там, я могла представить, что я счастлива. Забыться и отвлечься, хоть ненадолго. Но, как тяжело, после этого, было возвращаться в реальность! Возвращаться в эти стены. В тюрьму.
Как мамочка обрадуется мне, и я смогу обнять ее и почувствовать ее тепло. Сказать о своей любви и благодарности за заботу о Дашульке. Милая моя, родная мамочка.
Мысли плавно текли, разматывая жизнь в обратном направлении. Я плавно провалилась в пропасть прошлого.
Тюрьма. Первый суд. Ночь с двенадцатого на тринадцатое февраля. Все всплыло в памяти, как будто было вчера. Четырнадцатого должен был быть суд, по «делюге», которая была в сентябре.

Саня. 11:05

В комнату, с недовольным и брезгливым лицом заглянула мать.
-Теща к тебе. Поговорить хочет. Что-то насчет Наташи твоей.
Муха, по – прежнему, вяло пыталась пробиться сквозь окно. Уже менее интенсивно и настойчиво.
-Силы наверно заканчиваются? А жить на свободе очень хочется. Всего лишь муха. Назойливая, навозная муха. Но жить хотела и она.
Я поднялся и, надев спортивки, вышел в коридор.
-Здравствуй Саша.
С улыбкой бедного родственника залебезила теща. Вся ее манера говорить была пропитана духом, “жили мы бедно, а потом нас обокрали”. Была она небольшого росточка, подвижной и живой. Суетливость, скорее всего, была следствием какого то внутреннего расстройства, чем чертой характера. Лицо ее тоже было подвижным и суетливым. Одета она была в вязанную кофту, красного цвета, черную юбку и поношенный, кожаный плащ.
-Вот Наташеньку на суд привезли, хочу Дашеньку туда понести. Дай, думаю, зайду, узнаю, может, и ты приехал.
Скороговоркой заговорила она, как бы боясь, что ей не дадут договорить.
-Как твое здоровье? Пойдешь с нами на суд? Дашенька вот немного приболела, не знаю…. К врачу пока не ходила с ней, может завтра, выходная буду….
Перескакивая с одного на другое и выплетая кружева, затараторила она. Спросонок мне с трудом удавалось следить за лабиринтами и полетом ее мыслей.
-С Наташкой что? Что за суд?
-Так второй суд. Ей же сняли по первой судимости девять лет! А теперь второй суд. Я вот ей вещи собрала. Вчера мужик, какой то принес от нее записку, что привезут их с тюрьмы.
-Когда и во сколько?
Разговаривать с ней совершенно не хотелось. Чувство вины и стыда, за свою несостоятельность в роли отца не покидало и точило, как жук-кароед, изнутри. Наташа, ее дочь, была моей женой, “соподвижником” и медсестрой одновременно. ” Торчали” мы вместе.
-В два. Суд то теперь тут, недалеко совсем. Новый отстроили.
-Я приду к вам, в пол второго.
Заканчивая разговор, проговорил я и замолчал потупившись. Удерживать с ней контакт глазами не было ни сил, ни возможности.
-Я все понял, - оборвал я резко аудиенцию.
Любовь Ивановна засуетилась еще больше, переминаясь с ноги на ногу и выскользнула в приоткрытую дверь.
Мать напряженно, угрюмым лицом передвигалась по квартире. Мать мне тоже было жаль. И от этого я злился, злился и замыкался в себе. Мне нечего было им сказать. По старому я общаться уже не хотел, а по новому еще не научился.
Обещать же что то…. По количеству взятых на себя обязательств и полному отсутствию действий я бы дал фору любому депутату. Да пожалуй, целой фракции избранников народа. Поэтому обещать было нелепо и скучно. Я бы пообещал, мамуля сделала бы вид, что поверила и иллюзия была бы сохранена. Я этого не хотел. И оправдываться я не хотел, хотя умел это, как любой ушлый, пронырливый “торчок” не хуже других.
- ” На ложь, двуличье и обман…. На все! способен наркоман”.
Когда мать боялась, а боялась она большую часть времени, то становилась злой и ворчливой. С ней тоже немного поработали в реабилитационном центр, и она старалась, очень старалась, не «зудеть» мне над душой. Но созависимость брала верх и она невольно “вцеплялась мне в ухо” и по привычке начинала свою песню.
-Говорила я тебе….
-Ма? Может ну его нафиг? А?
-Эххх…. Сашка, Сашка.
-Не доведут они тебя до добра. Не доведут.
Укоризненно, с надрывом в голосе произносила она свою любимую фразу.
Я старался, не обращать на нее внимание. Повторяя про себя, как заклинание.
-Мама тоже больной человек, какой смысл на нее злиться. Она же невменяема. Созависимость это такая же наркомания.
Помогало это слабо, но я хотя бы отвлекался.
-Наркоматики прокляти…. Уси внукы як внукы, а цей…. Другы своих бабушек на машинах пыдвозят….
Тихой, бледной тенью выползла в коридор бабка. Была она сухой и раскоряченной. -Шутка ли сказать?! 1919 года урожая!
Лицо ее вдоль и поперек избороздили сети морщин. Пожевало ее время. Вот уже, как лет двадцать, хранились, по ночам, ее челюсти в стакане с водой, рядом с кроватью, на табуретке. Бабка потихоньку выживала из ума, и порой ее приходилось просто заставлять мыться. Единственное в чем она была сильна, так это в мелкой коммерции. Не смотря на свои годы, она до сих пор солила “огирки” и капустку, и удачно торговала ими на рынке.
-Вот откуда у меня постоянное желание начать “банчить” “гердосом”. Просто у меня есть коммерческая жилка! -подумал я про себя и улыбнулся.
На рынке бабку любили. За неунываемый нрав и матерные частушки, которые она любила попеть вслух, на всю Ивановскую. Бабка раздражала меня своими, еще более однообразными и нудными, нотациями. И вызывала удивление и восхищение трудолюбием, упорством и умением выживать.
Иногда, она, раздобрев, норовила дать мне на пиво.
Пока они с мамулей делили сферы влияния на меня, я незаметно ретировался с поля эмоционального конфликта, выскользнув в подъезд.

Наташа. 11:58

Страха не было. Я была уверенна, что меня не посадят.
Пока меня везли на суд, я, в сотый раз, прокручивала в своей голове, момент моего ареста. Я вспоминала, как мыла Даньку, как ждала Саню с работы, как «варила ему раствор», так как первым делом, что он делал, когда приезжал с работы – «лечился». На тот момент мы второй год «плотно сидели на героине». Приезжал он всегда на «кумарах». Как пришла «Максимка», старая, «конченая» наркоманка. Жалко было ей отказывать. В каком бы она не была состоянии, она постоянно «конючила» ватки , или просила поделиться «парой точек раствора». В этот раз спектакль «Ой, ой! Меня так «кумарит», что просто не могу!», повторился в тысячный раз. Я с ней сидела пару раз, и никогда не отказывала. Что мне «смывки» жалко?!
Только в этот раз, сразу, после ее прихода, приехали «опера». Обыск. Понятые. Как-то сразу нарисовался следователь и тут же завел дело?! Прямо в квартире. Практически, ко мне домой приехала весь наш ОБНОН. Просто удивительно, какая я важная оказывается особа! Привели двух старушек, соседок, в качестве понятых. Нашли фольгу от пачки сигаре, в мусорном ведре, разорвали ее на квадратики и свернули из нее «Чеки», пояснив бабулькам, что вот так вот и продают героин. Высыпали на газету из сахарницы сахар песок и сказали бабулькам, что это и есть кило героина. Одна из бабушек, Санина первая учительница- Наталья Васильевна, засомневалась в этом.
Дай те-ка, дай те-ка, я попробую, что это такое?
Баджигитов, мой «любимый» «опер», который был всегда «на приколе», удивился такой прыти.
Ты что бабулька? Умрешь!
Она, полезла пальцем в кучу сахара. Лизнула палец и удивленно констатировала.
Так это же сахар?! Маруся попробуй. Это же просто сахар. Не подписывай ничего!
Бабушка вы чего? Давайте-ка, я вам помогу. Пойдемте, пойдемте домой.
Баджигит, нежно взяв её, под ручки, вывел на лестничную площадку.
-Если вы понадобитесь, мы вас позовем. Спасибо вам бабушка.
Спектакль продолжался. Вернулся Саня. Внизу его, как только он вошел в подъезд, хотели привлечь в качестве понятого, вместо выбывшей из игры бабушки. Юмористы.
Все стало ясно! Опера были злыми на меня не реально. Еще до Нового года, они приехали ко мне с предложением о сотрудничестве, и когда я их нежно послала, то Бомжигит мне пообещал, что Старый Новый год я буду встречать на ИВСе.
Дальше вспоминать не хотелось. Прощание с Данечкой, мамой и Саней.
Даньку, я вытащила из колыбельки и поцеловала. Мама плакала и причитала. Всё, как обычно. Саню «кумарило». Я видела это и знала.
-Мог ли он сейчас думать о чем- то другом? Наверно он сейчас в панике. Хотя он знает, куда я обычно прячу героин. Как только меня увезут, он «вмажется».

12:07
Машина подпрыгнула на кочке, я больно ударилась плечом о железку и вернулась в реальность.
Подъезжая к своему городу сердце, стало, бешено биться в ребра. Кровь стремилась вырваться наружу, пульсируя в висках. Тук. Тук. Тук. Я видела, как мимо окна «автозэка» проезжает мой дом. Именно так, а не наоборот. Мой мир был «автозэком», а мир за окном – экраном телевизора. Видела окна, где горел свет, я уже представила, как радуется мама, как я обниму ее и дочь. Машина остановилась у здания милиции. Открылась дверь.
- Брякунова! На выход.
Я, щурясь, выпрыгнула из машины.
-Какое яркое солнце. Ничего не видно.
Сразу стали слезиться глаза. На крыльце стоят «опера» и ехидно улыбаются.
-Веселые суки. Ну, ну…. Уродцы.
Они, как ждали меня.
-Ба! Знакомые все лица. Ну, что? Как оно здоровье?
-Сытые, довольные. «Кожурик» растолстел еще больше. Или мне кажется? Чё они ржут?! Весело им. Собаки бешенные. Да и зачем мне это понимать? Я почти свободный человек.
Свободный человек! Как это сладко и легко звучит! Теперь я не изгой общества, осужденная, не имеющая прав, а почти свободный, равноправный человек.
Мимо них, в здание ИВС, я продефилировала летящей походкой, нагло улыбаясь им в лицо. Там меня угрюмо встретили дежурные, которые за все года стали как «родные» да и знали меня с «малолетки». В этот раз, они были, какие – то не разговорчивые.
-Сильно не расслабляйся. Через два часа у тебя суд.
-Суд?!

Саня. 12 : 17

Знакомый запах и стойкие ассоциации с употреблением нахлынули и затопили меня ностальгией. С головой, окунув, меня в прошлое.
Я мысленно пробежался по этажам вспомнил все места, где можно было бы посмотреть свои старые заначки. Да вот хотя бы электрощиток этажом выше.
Вряд ли что-то там могло быть, но навязчивая идея заглянуть навалилась на меня всей тяжестью.
-Просто посмотреть. Открыть, глянуть и закрыть. И все!
- А зачем? Ну что ты себя сам “трахнуть” то собираешься. Это же просто “тяга”. Болезнь “разводит”.
Заговорило во мне, голосом моего консультанта Митяя, здравомыслие.
Мой родной подъезд, в котором я вырос, тоже стал чужим и опасным. Был он старым и не ремонтированным. Белые, беленные когда-то стены, были загажены. Надписями, «запятыми» от потушенных «косяков» и другой блевотиной.
Практически на каждом этаже жили наркоманы.
Я мысленно пробежался по этажам, вспоминая лица и эпизоды.
Девятый. “Шэф”. Малолетка из моего подъезда. Когда то,”вмазавшись”, я любил посидеть у подъезда и “понагнать жути” на них, рассказами о ужасах наркомании. “Шэф” вырос, и вот уже второй год, как сидел за убийство. “Выставляя” квартиру, порешил, не вовремя проснувшегося хозяина.
Восьмой. Леха. Год, как мертв. Передозировка. Здоровый как лось, веселый, как Олег Попов. “Перекумарив” в тысячный раз, поехал на рыбалку, и видимо прихватив с собой туда немного, умер прямо там, в палатке. За день до этого я с ним разговаривал, через дверь, его квартиры. Его закрывали дома, что бы он никуда не ушёл, родители. Он торговал, через дверь «бинтами».
Седьмой. Там жила “Жучка”, а с ней, мой товарищ “Провол”. Хитрый и скользкий наркоман. Ловко проворачивающий мелкие аферы, вхожий к чеченским барыгам. С простым, до невозможности лицом, бандеровского хлопца и замашками одесского еврейчика. «Жучку», родители давно увезли. Понесла она от «Провола». Аборт делать отказалась, а жить с наркоманом смысла не было. Продали они квартиру и уехали в Белую Церковь. «Провола» я давно не видел. Говорят, что он «перекумарил», устроился на работу и тихо живет и не высовывается. Даже женился.
Шестой. Как же его звали? Не то Коля, не то ,Миша… Учился с “Калибаром” и “Чубарой” в 4 школе. Тоже “торчок”, как и мы все. «Варил» я у него несколько раз. Да, и на «движении» не раз пересекались.
Четвертый. “Калибар”. Жалкий, худой и постоянно небритый. Весь его вид, сутулость и сухощавость вызывали смешанное чувство гадливости и жалости. Сидел он на шее у своих родителей, воровал по мелочи и брал для других. Тем и питался. Вечно на “пробивонах” и подножном корме. «Ватки», «смывки», объедки. Песик.
Третий. Я. Тихий и внешне спокойный хроник. Продуманный и добрый одновременно. Несчастное и меланхоличное, по сути, существо. Ленивое и падкое на удовольствия.
Сосед. “Радист”. Хищная, прогнившая, скользкая рыбина. Учтивый, как дворецкий и нагло-въедливый, как менеджер по продажам. Жесткий и злопамятный татарин. Вор.
Те, с кем я годами кололся, воровал и пересекался на “движении”. Мы все попали под ханочно-героиновый “замес” середины девяностых. Помочь нам никто не мог.
-Жаль, что тогда я не знал о программе. Да что толку сейчас “гонять” об этом?
Я стал вспоминать своих консультантов и слова Митяя : -” Тяга длиться не вечно”.
” Только сегодня!”. “Не гоняй”!
Скатившись по ступенькам с третьего этажа, я протаранив дверь, вывалился наружу и ворвался в весенний воздух. Отпустило. Мирные звуки улицы несколько успокоили меня. Воздух был прозрачен и свеж. Небо высоким и очень голубым. Даже тучи, обычно низкие и душные, казались уместными и невесомыми.
Мимо моего подъезда, пробегала стая бездомных собак. Разномастные. Жалкие, облезшие и свободные. Абсолютно. Единственная забота, найти, что съесть! Что-то «закинуть на кишку», и всё!
Во главе бежал кобель полукровка. Помесь добермана с чем-то непонятным. Ублюдок, аристократических кровей. Держался он уверенно и гордо. Он был старшим в их «бригаде». «Пахан». Рядом с ним, трусил рысцой, коренастый барбос, породы «Тузик». Бойцовский пес, со свалявшейся шкурой. Грязный и деловой. Остальная свора, тоже была достаточно колоритна. Сучка, бежала слева и чуть сзади вожака. Любовь уравнивала ее в правах с «Барбосом». Любовь, страшная сила.
Псы. Они сбивались в стаи и промышляли вместе. Так было удобнее, хотя приходилось делить добычу. В нашем городе всегда было полно бездомных и бродячих собак. Сколько себя помню, они были всегда. Собачья, вольная жизнь. Романтика.
Я проводил их взглядом. Интересно бы было понаблюдать за ними сутки. Или фильм снять.
Выпал, я как-то из реальности, с этими псами.
Я переключился на мысли о Дашуле.
-Какая она теперь? Ей уже… Сейчас середина апреля, родилась она в июне… Десять месяцев скоро! Вот это да!
Я, медленно, повторил эту фразу про себя. Что бы осознать этот факт и прочувствовать.
-Моей дочери десять месяцев. А я, даже не могу вспомнить, как она выглядит. Вот урод.
Вина горела в груди огнем. Стало тоскливо и больно.
Я не видел ее больше двух месяцев. В последний раз, когда я, ее, предположительно видел, я был под такой дозой таблеток, что память отказалась фиксировать нюансы этого события. Было знание, что это происходило, но подробно я не в силах был вспомнить ничего. Общая расплывчатая картинка была, мелькая перед глазами мутным цветным пятном, но лица, события…. “Смешались в кучу: кони, люди….”
Теща жила в соседнем доме. Со скоростью пули, как мне показалось, я преодолел эти двести метров вражеской территории. Стараясь не смотреть по сторонам….

Я не мог! Не мог не смотреть! Я! Автомат по поиску любой возможности и зацепки для “раскумарки”. И во мне не было еще другой программы. Годы, месяцы, дни, я тренировал себя и свой нюх на поиск. Поиск наркотиков и возможности найти денег и “халявы”.
Глаза автоматически сканировали все вокруг в радиусе видимого пространства. Голова крутилась, как башня зенитной установки. Взгляд простреливал пространство, в поле моей видимости. Мозг инстинктивно работал, я искал знакомых наркоманов, их лица, Даже в глазах вполне мирных обывателей я усматривал слабоуловимые, но такие знакомые признаки наркотического опьянения.
-Этот как-то подозрительно почесывается?! У этого, по-моему “зрачок сидит”?! А этот посмеивается, как накуренный.
Мозг просчитывал и отбрасывал варианты. У меня была “тяга”. Нужно было признаться себе в этом. Делать этого совершенно не хотелось. Все моё существо в такие моменты орало.
- Дай! Дай дозу ссука! Ну что ты меня мучаешь?
Сознание раздваивалось, на здоровую и больную, части. Обычно, в этом месте, начиналась беседа. Внутренний диалог, между демоном и человеком. Демон побеждал всегда! Единственный способ противостоять ему, это совсем не вступать с ним в разговоры.
-Главное не начать себя “разводить”!
-Харе Кршна! Харе Кршна! Кршна, Кршна. Харе, Харе…
Я стал забивать свое сознание бессмысленными словами. Сработало.
Уже подходя к подъезду тещи, на горизонте, я увидел трех спешащих, молодых людей. Стайка “торчков” “вставших на движение”. Оного из них я знал.
- Мне это не нужно. Возможно, я и «вмажусь», но не сейчас. Сейчас к дочке и на суд к жене.
Это тоже, на удивление, сработало. Я переключился на дочь, и меня незаметно «отпустило!.
Маленький, любопытный, смешной комочек. Моя доченька. Большая, забавная голова с умными и смыленными глазами.
-Явно в меня!
Уже спокойно передвигается, держась своими ручками за окружающие предметы. Когда уезжал, она делала свои первые шаги.
-Умиление, нежность, любовь - автоматически проговорил я про себя.
Теплота по отношению к ней переполняла меня. Маленький, любимый человечек. Я взял ее на руки. Давно забытое чувство близости и чего-то родного и близкого. Моя доченька.
-Дашуля. Дашенька. Даша.
Она уже пытается, что-то говорить.

Наташа. 12:10

Опять же трудно выразить словами те чувства, которые нахлынули с яростной, прожигающей, все моё нутро, силой. Рассудок не хотел ничего воспринимать, понимать и осознавать до конца. Не хотел впускать в себя новую, разрушительную информацию и осознавать крушение надежд на свободу. Жизнь, со скоростью прокалываемого героина, стала проноситься перед глазами. Только теперь картинки были не яркие и тёплые, от которых хочется жить, радоваться, любить. Теперь картины стали чёрными, холодными, как вырезки из газет. Жизнь становилась ненужной, дробилась и ломалась на куски, теряя смысл. Трескаясь и старея, она крошилась и желтела от боли. Она обугливалась и опадала желтой, гнилой листвой, превращаясь в грязь, пепел и мусор. И всё то, что рисовало, еще полчаса назад, моё воображения, стало далеким, как город Рио де Жанейро и нереальным, как гуманизм и справедливость в советских тюрьмах. Песочек веры и надежды, бесповоротно и необратимо струился сквозь пальцы. Я смотрела, как он сочиться сквозь пальцы и исчезает в пустоте неопределенного будущего. Всё разбивалось в дребезги!
Меня завели в камеру, я села на «шконку» и тупо уставилась в стену. Организм сам стал справляться со стрессом. Организм не обманешь. Слёзы сами, потекли по щекам. Мысленно я обращалась к Богу.
-За что?
Хотя ответ я знала. Когда была беременна, то почти каждую ночь молилась, просила Бога.
-Господи сделай так, чтобы ребёночек родился здоровеньким, чтобы наркотики не отразились на нем. Я клянусь тебе Господи, если рожу здорового ребёночка, то никогда в жизни не притронусь к наркоте. Ну а если притронусь, то тогда накажи меня! Забери всё, что у меня есть.
Тогда я молилась, и это было единственное, что мне помогало. Это было единственное, во что еще можно было верить, в полной безысходности и отчаянии.
В Бога. В то, что не мог отнять никто. В то, что было внутри. Моё. Сугубо личное и интимное. Молится, меня научила бабушка. Ещё в детстве.
Сама я уже не могла, ни остановиться, ни, что-либо поменять в своей жизни.
И вот теперь, сидя на «шконке», я осмеливаюсь спрашивать
- За что?
- И что ты хочешь услышать в ответ?
Вот такой диалог шёл, в моей голове, с самой собой.
-Сейчас суд и что потом?
Не хотелось об этом думать. Переключилась на то, что сейчас увижу дочку, Сашку, маму. Чувство недоумения и растерянности не проходило.
-Как же так?! Как же так?!
Тупо повторяла я про себя.
Той щемящей радости, тепла и любви, не было. Боль, как бронированная стена, не пускала в меня ни тепла, ни любви. Ни о чем другом, кроме боли и разочарования я думать не могла. В голову пришла дурацкая мысль.
-Нужно сделать все, что бы они от меня отвернулись и вообще забыли о моем существовании.
В этот момент мои размышления прервало лязганье ключей. Страх, ужас, сковал всё моё тело. Ощущение было, что иду не на суд, а на расстрел. Туда, где мне ампутируют надежду на свободу и отрубят всякое будущее. Помиловали, а потом вдруг передумали и решили расстрелять. Такое сравнение пришло в голову, когда ехала в «автозэке» на суд.

Саня. 13:45

Без пятнадцати два мы вышли.
Суд действительно оказался недалеко.
Новое евроремонтированное здание. Большие и зеркальные окна и серая строгость бетона, слегка разбавленная отделкой из гофрированного алюминия. Теща прошла внутрь, а я остался покурить у крыльца.
Весна чувствовалась во всем. У крыльца, пытались вжиться в песок и торф, десяток березок. Жалкие и сухие, вырванные из родной, таежной среды, они смотрелись здесь, как кресты на кладбище. Странно было видеть, что на некоторых из них распустились маленькие, нежно-зеленые листочки. Жизнь побеждала смерть.
-Забавно.
Вспомнился кадр из фильма Шукшина, ” Калина красная”….
Здание суда изнутри было просторным и светлым. Сам зал находился на втором этаже. Ряды кресел, как в кинотеатре, трибуна на возвышенности для обвинителя и адвоката. Для общей картины не хватало только номерков на креслах и билетов на представление. Окна были большие. Через них отлично просматривалась улица. Там, что-то строили.
Народу было не много.
-Кто эти люди?! Непонятно.
Я, с тещей и Дашулькой сел почти в последний ряд. Жаль, что не было ложи.
-А вон видишь наш адвокат, Валишин. Обещал сделать все от него зависящее.
Сказала Любовь Ивановна, показывая на него пальцем.
Молодой и кучерявый татарин с подвижным и тонким телом в, средней паршивости, костюме. Адвокат он был не очень. Я знал, что помочь он ничем не сможет, и не воспринимал его как серьёзную помощь. Больше он походил на выпускника школы и не внушал, ни опасений, ни уважения.
Слева от нас прошли и сели в первом ряду свидетели. Нартин и его товарищ. На меня с тещей они смотреть стеснялись.
Дело в принципе было шито белыми нитками. “Операм” дали задание, они его выполнили. Приняли в подъезде двух “торчков” с героином, отвезли в отдел, «пустили под пресс», они ее «сдали». Обыск и поиск дома героина, нашли какие то целофанки, пригласили понятых и “закрыли”. Суд по первой “делюге” должен был быть 13 января, а второе дело состряпали 12 января. Я и глазом тогда не успел моргнуть. Так лихо разворачивались события!
Сейчас чувств не было. Я не хотел ничего чувствовать.

Наташа. 13:51

Суд проходил в новом, свежеотремонтированном здание. Поднимаясь по лесенке, увидела маму и дочку с Саней. Сердце бешено забилось, охота была обнять их. Родных, милых, любимых, хотя бы на секундочку. Но рядом был конвой, на руках были наручники. В горле стоял душащий комок из невыплаканной боли, не выраженной агрессии на несправедливость и вранье адвоката. Злость на себя и судьбу. Комок давил на кадык почти физически ощутимо. Глотать и дышать было трудно. Делая глотательные движения, я как будто хотела пропихнуть в себя новую информацию. Новую, безжалостную реальность. Тело и сознание не хотело принимать эту информацию в себя целым, не пережеванным и не переваренным куском.
-Толька бы не зареветь! Не нужно, чтобы «мусора» видели мои слёзы и радовались!
Меня завели в помещение, где находилось две клетки. Как я после поняла, это комната, куда закрывают осужденных перед судом и выводят в перерыве. Пока шла подготовка к суду, внутри меня шли приготовления, к новой реальности. Но надежда не торопилась покинуть моё сознание. Она теплилась, как огонек, в потухающем костре. Под толщей пепла из разочарования и рухнувших иллюзий.
Но чуда не произошло. Пришёл конвоир и залил водой мой уголек. Плюнул в костер.
-Пошли. Пора.

Саня. 14:07

Слева у самой сцены, за деревянной решеткой, был отведен загончик для конвоиров и подсудимых. Где-то в той стороне, я пропустил этот момент, открылась дверка и ввели Манюню в наручниках. Выглядела она необычно. На дворе был апрель, а “закрыли” ее 13 января. С тех пор мы и не виделись. Черная стрижка «карэ», кожаный пиджак и высокие кожаные ботфорты. Для общего образа “мурки” не хватало пары пулеметных лент и деревянной кобуры с «Маузэром».
-Поправилась и раздобрела.
Чуть больше трех месяцев я не видел своей жены.
-Возможно, я впервые вижу ее трезвый и «чистой», за последние пару лет. Красивая и наглая.
-Умиление, нежность, ностальгия и “тяга”. “…Здравствуй моя мурка, здравствуй дорогая…. Здравствуй моя мурка и прощай….”
Сколько раз я представлял, как будет проходить эта встреча. Мысленно рисуя картины и вкладывая реплики и слова в уста героев. Нас разделяло метров двадцать, я молча смотрел на Манюню, как Штирлиц в кафэ “Элефант” на свою жену. Мы обменялись улыбками и оценивающими взглядами. Манюня держалась с апломбом. Вид у нее был, вызывающим и безразличным одновременно. Вызов, в виде безразличия к происходящему.
Я остался сидеть, а теща, взяв у меня Дашу, пошла к клетке. Дашка беззаботно крутила по сторонам головой и норовила вырваться из плена бабкиных объятий. Теща подошла с ней ближе к клетке. Манюня держалась из последних сил. Тоска! Боль! В глазах. И улыбка, похожая на оскал раненого зверя.Мне стало невыносимо смотреть на это. Все внутри меня закричало!
-Нет! Это не может быть частью моей жизни! Это просто такое кино. Я здесь ни при чем! Как же так все вышло?! Моё «Я», продолжало отрицать реальность и разум, с трудом, уступал свои позиции осознанию нового, болезненного положения дел.
Беззаботная улыбка растянулась на личике Дашеньки. Она смеялась и что- то лепетала на своем языке.
-Гууу. Баляка. Покамака.

Наташа. 14:06

-Осужденная! На выход. Все уже собрались.
Опять этот ком в горле, слёзы близко подкатили и готовы были вырваться наружу, потоками неудержимых рыданий. Мне, с трудом, удалось собраться и сдержать их усилием безразличия и злости. Дикий страх сковал все тело. Озноб. Дрожь. Сильная и неприятная дрожь. Тело стало сотрясаться от нее.
Дальше все, как в кино. Захожу в зал. Заводят в клетку. Мама приближается с Дашулькой ближе. Начинается суд. Я не слушаю, что говорят. С самого начала суда стала ясно, что опять спектакль продолжается. Всё уже давно решено. Смотрю на Дашулю, Сашку, маму. Смотрю и запоминаю родные личики, стараюсь насладиться последними минутами проведёнными вместе. Мысленно прощаюсь с ними.
-Прощайте мои милые и родные. Как жалко себя.

Саня. 14:18

-Встать! Суд идет!
Конвоир мягко попросил тещу не подходить ближе. Дашка не понимая вертела головой и тянула ручонки к Манюне.
Мы встретились взглядами. Горечь и страх застыли в ее глазах. Стало еще паршивее, а мои губы машинально растянулись в циничном оскале-улыбке.
В моей голове зазвучал ее голос.
-Сашенька я хочу домой! К тебе, Дашеньке и маме! Забери меня отсюда!
Я почувствовал острый приступ бессилия. Я ничего не мог изменить в этой ситуации. Ничего! Непроизвольно я покачал головой и потупился.

Наташа. 14:24

Я сидела, тупо смотрела перед собой. Голоса судьи, свидетелей, какой – то женщины, со стороны обвинения, речь адвоката, все слилось в один сплошной гул. Я не понимала, что они говорят, и чего хотят от меня. Я погрузилась в прошлое. Оно тянуло и звало меня.
-Героин. «Вмазаться» и забыть обо всём. Вот я чего хочу!
«Вмазаться». А что потом? Опять возвращение в реальность! Нет! Наркота и так многое забрала, а вернее я сама всё отдала и променяла. Кайфа не хочу!
Мысли пробегали в голове спокойно и не принужденно. Легко. Не знаю, каким чудом я осталась жива после «кумаров». Отказывали все внутренности, а порой казалось, что я их видела. В камере не было ни одной стены, об которую бы я не билась головой. Бедные сокамерницы! Помучились они, со мной, не реально. Из глубин памяти на поверхность, как куски потонувшего корабля, после кораблекрушения, стали всплывать воспоминания.
Отказывают почки. Они и так у меня отбиты добрыми дядями милиционерами в четырнадцать лет.
-Всё подыхаю!
Девки вызывают, через «мусоров», машину скорой помощи. Приехала она на удивление быстро?! Меня вытащили, на каком-то одеяле, в следственную камеру. Осмотрели.
-Ёе в больницу нужно срочно! Может умереть, если почку не подключить исскуственную.
Дежурный скептически посмотрел на врачей.
-Да у нее просто «ломки». Наркоманка. Вы, на руки ее посмотрите. Врачиха брезгливо, одёрнула руки. Стало обидно и стыдно. Мысленно, я представила, как я выгляжу после трёх дней жёсткой «ломки». Скелет, обтянутый кожей. Потная, грязная, вонючая. Лежу на цементном полу, меня вырвало прямо на врачиху. Стало сводить судорогой ноги. Поставили какой-то укол, затащили в камеру. Боль потихоньку утихала, а вот состояния омерзения, неприязни и брезгливости к себе не проходило. При «ломках» физическая боль смешивается и с душевной болью, и, с психологической. Болит и страдает не только тело. Вырвало меня желчью, не только оттого, что желудок перестал работать. Меня вырвало от осознания своей некчемучность и мерзости.
В тот момент у меня в сознании закрепилась новая ассоциация с наркотиками. Теперь, когда, откуда-то из животных глубин появляются воспоминания и мысли о наркотиках, я автоматом, чувствую омерзение.

Екатерина. 13:52

Она опаздывала. А на это заседание опаздывать было нельзя!
-Ну, давай Алеша! Давай миленький! С меня Васильич стружку снимет, если я опоздаю.
Водитель был хороший и исполнительный. Он знал свое дело.
-Не бойтесь Екатерина Семеновна. Всё будет в ажуре. Успеем. Вы еще и губки подкрасить успеете.
На одном из поворотов, они чуть было не зацепили «водовозку». Истошно завизжали тормоза, и ее кинуло на дверцу.
- Ой!
От страха она зажмурилась и сжалась в комочек. Ножки автоматически поджались, защищая живот, ручки прижались к груди, красивое, милое личико закрыли ухоженные ладошки.
-Господи! Алеша! Хорошо, что я не забыла пристегнуть ремень безопасности!
Она смутилась своего страха. Нервно поправила, чуть задравшуюся юбку и нервно посмотрела на свое личико в зеркало. Макияж не пострадал.
-Какая я все-таки красивая. Бледность мне даже к лицу.
Они проскочили и подъехали к зданию суда почти во время. Екатерина быстро вбежала по ступенькам наверх. Юбка не давала ей делать большие шаги. Приходилось забавно семенить стройными ножками. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Стучали ее каблучки - шпильки по бетону пола. В свои тридцать два, она была вполне ухоженной и красивой женщиной. Александр Васильевич ее ценил.
Мысли лихорадочно метались в голове. Она не очень хорошо успела ознакомиться с материалами этого дела.
-Ой. Господи. Господи. В принципе, я уже имела опыт работы с наркоманами и продавцами наркотиков. В сущности, это дело ничем не отличается от трех предыдущих. Факт продажи установлен? Установлен. Показания свидетелей есть? Есть. При обыске изъяты наркотические вещества? Да. Все запротоколировано. Подсудимая не смотря, на то, что находилась под следствием, на путь исправления не встала. Презираю я таких мамаш. Уж лучше бы вообще не заводила дитя. Колется. Вся больная. А девочка теперь безотцовщиной расти будет.
Перед входом в служебное помещение, она позволила себе пол минутки отдышаться.
Одернув ручками юбку и поправив пиджак, уверенным, изящным шагом она вошла в зал суда.

Саня. 14:28

Судья был знакомый. В первый раз ее судил тоже он. Да и в один из предыдущих разов, он же. Почти родственник. Весь этот фарс не имеет смысла описывать подробно. Для меня, все это представление прошло, как в тумане. Это было похоже на просмотр малоинтересного кинофильма с хорошо понятным окончанием. Зачитали материалы дела, со множеством непонятных и мутных моментов. Судья не принял их во внимание. Адвокат молчал. Речь его затерялась в общем потоке слов, и была похожа, на лай «Моськи». Приехала бойкая женщина-девушка, представитель нашего соседа, заместителя прокурора города Александра Васильевича. Двинула пламенную речь по поводу «… вреда наркотиков и невозможности допускать снисхождения к разного рода продавцам смерти и т. д. И т. п…». Ударение она сделала на том, что “….несмотря на то, что подсудимая находилась под следствием по одному делу, она не встала на путь исправления, и продолжала употреблять наркотики”!
Можно подумать, что у нас был выбор?! Я сидел, слушал этот правильный и ханжеский маразм, малосведущего в проблемах наркомании человека и сравнивал с той информацией, которой был переполнен. Информацией полученной мной о реабилитационных программах в других странах. О программе «12 шагов в странах, где государство заботиться о здоровье своих граждан. Сидел и вспоминал, все те бесчисленные наши попытки “спрыгнуть” и “завязать”. И проблема то была не в том чтобы “спрыгнут с системы”, а в том, что, перестав употреблять и переломавшись “на сухую”, суметь не начать заново. Не было в нашем маленьком городке ни выбора, ни помощи. Не было ничего! Как, впрочем, и в целом по России. Мы были не нужны своему государству. Как и прочие граждане.

Екатерина. 14:23

Начало речи было скомканным. Она не нравилась сама себе. Трудно было смотреть в зал и говорить. Долго не удавалось поймать нить. Случайно взгляд упал в окно. Там, метрах в пятидесяти от здания суда, несколько рабочих долбили асфальт отбойными молотками.
-Как ритмично. Это зрелище просто завораживает.
Она продолжала говорить, время, от времени поглядывая в окно. На то, как мужчины в красной, рабочей одежде, ловко дробили асфальт. Кусок, за куском откалывая его от общей массы. Методично и старательно. Сосредоточенно разрушали старое. И столько в этом было первобытной красоты и варварской силы. Столько энергии!
Рабочие крошили и крушили асфальт. Она разоблачала и разрушала порок. Все не нужное и грязное. Гадкое и противное.
Голос ее окреп. Она рубила фразами. Била ими наотмашь. Так! Так! И вот так! И никак по другому! Речь ее приобрела силу и набрала обороты. Голос окреп и зазвучал. Она уже не говорила. Она вещала и обличала! Вытаскивала наружу! Показывала всю подноготную и непристойность наркомании. Что бы подчеркнуть всю низость подсудимой она задала ей прямой и безапелляционный вопрос.
-Сколько в день вы употребляли наркотиков?
-Смотря какого качества был героин… Так точно не ответить.
Выдержав паузу, после ответа подсудимой, она подвела черту. Попросив для подсудимой по максимуму. И это было правильно.

Саня. 14:33

-Одиннадцать с половиной лет?! Да она что, охренела бля?!
Кто виноват, что вы не можете нам помочь?
Наркология? Она вызывала смех и недоверие. Единственная польза от медикаментозной помощи в том, что можно было “развести” “дохтура - лепилу” на колеса и “подсняться на кумарах”. Грустно и противно было слушать эту тетю - юриста, которая, как по писанному, рассказывала залу банальные и всем понятные вещи, делая ставку на страх и ненависть обывателей к наркоманам. И дело даже было не в ней, а в неразвитости и убожестве самого подхода к лечению наркоманов и алкоголиков в России. Обидно и слякотно стало на душе. Временами я выпадал, переставая осознавать смысл ее речи. И столько было святой правоты в ее выступлении, столько праведного гнева! Она обличала наркоманов во всей их порочной сути. Как Ленин- буржуазию, ненавидела она нас. Чистая и ухоженная, молоденькая девочка с маникюром. Блажила она, как “потерпевшая”. Ощущение непонимания и полной бессмысленности происходящего не покидало меня всю ее комсомольскую “речугу”. Зато цель была вполне понятна. Посадить Манюнечку и так, что бы дали ей по максимуму.
-Я надеюсь, товарищ судья примет во внимание, что и товарищ заместитель прокурора, присутствует здесь в моем лице и требует для подсудимой жесткого, но справедливого наказания!
Она кончила! Именно “кончила”.

Наташа. 14:26

Неожиданно и совсем не к месту всплыл в памяти эпизод, когда Саня, в серьез хотел повеситься. Мы «кумарили» четвертый день. Не было ни денег, ни каких то наметок. Не было ничего. Мы ждали, когда мама получит зарплату. Но даже это бы не решило нашу проблему. Героина не было в городе. Так бывало. Редко, но бывало.
Он в тот день просто сидел у окна и пил водку. Судя по всему помогало это слабо. После второй бутылки он просто повернул голову и со спокойным лицом и абсолютно нейтральным голосом произнес.
-Слушай… Я устал. Давай, может, повесимся? Это не жизнь. Это ад. Даже если бы у нас сейчас был килограмм, это не решило проблемы. Ту, бездонную прорву, что у меня внутри не заполнить и тонной героина.
Я опешила!
-Совсем что ли?! А Даша? Ну ты и тип.
-Наташа. Ну, какой из меня папа? Посмотри на меня. Я конченный «нарк». У меня нет ни сил, ни желаний. Только голод. Только дыра в душе и бездна в венах.
-Так. Хватит пить. Иди и просто полежи. Ну, тебя нафиг с твоими «закидонами».
Хорошо, что пришел Олег в тот раз. И его отпустило. Я напугалась, хотя вида не подала.

Адвокат.

Вот так вот и бывает. А что делать? Как вот мне пойти против системы?! Не с работы же увольняться. Что я могу сделать? Ну, что?! Кто я против них? Хотя бы постараюсь смягчить приговор. Если уж Катьку прислали из прокуратуры… То ничего не попишешь. Какая неудача. Брякунова. Сама виновата! А кто же еще? Я? Нет!
Катька, отличница. Как стелет то гладко. Какая чу�